«С пивом и седой на остановке стой», - прочитала Екатерина Федоровна наклейку на двери маршрутки, и тут же залилась краской, поправляя алый, как паруса, берет: из-под головного убора выбивался седой локон. Но, укорив себя за минутную слабость, решительно стерла с лица румянец, и дернула дверцу.

«Сейчас я покажу тебе, огульный вертопрах,

что седина достойна занять место!

И дело тут не в льготах и правах,

А в том, что сегрегация бесчестна», - накручивала она себя, с вызовом протягивая кивающему в такт льющейся из магнитолы музыки водителю деньги за проезд. Водитель, не глядя, взял купюру и сунул ее в обтерханную пачку из-под чая «Липтон», продолжая кивать. Обескураженная таким равнодушием, Екатерина Федоровна тут же истрактовала эти бесконечные кивки как издевку:

- Молодой человек, в чем я сомневаюсь,

В вашей маршрутке пахнет бесправием!

Вот вы запретили седым, измываясь,

А я, между прочим, как есть вся седая, - постучала она наманекюренным ногтем по водительскому плечу.

- На висках седина, на грудях седина,

Мне плевать - десять рейсов с конечной…

Не грусти старина, что украла она -

кошелек ведь не терпит беспечность, – все еще не оборачиваясь, продекламировал тот, ловко сплюнув приспущенное на пару сантиметров окно.

- Пикирова́ться смеете, несчастный кучер?

Я докажу вам – старый – значит лучший! - взвизгнула женщина и оглянулась в салон, словно призывая его пассажиров в свидетели. Пассажиры, синхронно вынимая из ушей наушники, дружно приподнялись с мест. Солировал мужчина лет сорока с аккуратной, будто прошелся полк лилипутов с косами, лысиной:

Водитель и хам слились воедино,

сплотил их маршрута замкнутый круг.

Им наплевать на старость в сединах

лишь бы кошель был туг и упруг!

В салоне одобрительно загалдели. Вслед за мужчиной слово взял парень лет двадцати, одетый в косуху, серьгу и незаконченное высшее образование:

Как пела Ария, Король с шутом и Достоевский –

Даже усталый путник в ру́бище до пят

Имел ввиду, что в этом королевстве

Закон гласит - и всякий старец свят.

Пассаж молодого человека не вызвал особого одобрения. Заметив это, парень потупился, сел, и попытался было вновь уткнуться в плеер, из которого вдаль неслись летящие ангелы. Но ему помешал непонятно откуда взявшийся карлик – видимо он сидел где-то совсем сзади. Карлик подбоченился, прошевелил губами «ми-ма-ме-мо-му» и вдруг запел пронзительным фальцетом:

Я низок ростом, но широк в душевности

Я – полный антипод того, кто за рулем

Маршрутки, государства, современности…

Хотя, иные тож не выдались ростком…

После этих слов маршрутка резко приняла вправо, к обочине. Где-то сзади завизжали рассерженные клаксоны, взвизгнули тормоза, донеслось чье-то зычное «Дебил!». Боковая дверь микроавтобуса распахнулась, выплюнув в мокрую придорожную грязь сначала карлика, затем лысоватого мужчину, и, наконец, парня в косухе. Дверца захлопнулась, и маршрутка, обдав сидящих в вязкой луже мужчин мощным потоком из-под колес, укатила прочь.

Екатерина Федоровна, обескураженная столь резким поведением водителя, неловко опустилась на место, где только что сидел лысоватый мужчина, и стянула с головы алый, как губы, берет. Под шапочкой оказалась пышная копна седых, аккуратно уложенных волос.

Косясь в зеркало заднего вида, водитель устало произнес:

- Вернусь в гараж – сменю к чертям табличку,

Вместо «с едой» повешу «с провиантом»…

Уж нету сил - шестая за неделю истеричка

Себя отстаивает поэтическим талантом…

В то пасмурное октябрьское утро вместо привычной изжоги внутри Кирилла Петровича поселилось какое-то новое, ранее отсутствовавшее чувство. Ощущение было не то чтобы не приятное, нет, но какое-то тревожное – будто всю ночь снилось что-то вязкое и моторошное, но под самое утро забылось. Правда, этот вариант Кирилл Петрович отбросил сразу – сны перестали его посещать сразу после ухода жены. Ему казалось, что она просто забрала их с собой. И это было справедливо, ведь означало, что он дал ей хоть что-то…

Отбросив одеяло, свесив ноги со старой ветхой кровати и немного поболтав ими в затхлом воздухе холостяцкой спальни, Петрович (наверное, так бы его называли друзья или коллеги, если бы они у него были) мысленно ощупал и попытался по возможности понять ворочавшееся в нем состояние. Перебрав варианты от голода до подкравшейся за эту ночь старости – уже почти под 50, пора бы, - он крякнул: ничего не подходило…

Со стены за размышлениями Кириллом Петровичем внимательно наблюдала фотография Марлона Брандо, грубо вырванная из какого-то журнала.

- Чего пялишься-то, Петя? Не видишь, странно мне как-то, – тоскливо и устало обратился мужчина к давно выгоревшему на солнце листу, уже который год полагая, что на фотографии изображен 9-й секретарь ЦК компартии Украины Петр Ефимович Шелест, а никакой не Марлон, и тем более не Брандо. Когда Кирилл Петрович несколько лет назад боязливо вырывал ее из какого-то журнала в районной библиотеке, он просто не заметил, что страницу, следующую за статьей об одном из украинских генсеков кто-то уже позаимствовал, а вместе с ней, на обратной стороне, и статью о секс-символе пятидесятых Марлоне Брандо. Вот и получалось, что материал о недолгом правлении Шелеста украшал улыбающийся портрет американского актера…
                Фотография легонько качнулась на гвоздике, традиционно соглашаясь с хозяином комнаты

    Я практически уверен, что есть самая главная мысль.

    Мысль, которая объясняет практически все: зачем, почему, откуда, как, кто?

    Мне кажется, многие чувствуют, что она есть.

    Ее присутствие в нас порою настолько зримо, я бы даже сказал умозримо, что отрицать ее существование просто глупо.

    Но при этом, поймать ее за хвост практически невозможно. Она выветривается из головы быстрее, чем самый захватывающий сон. Почему?

    Мне кажется это такой жизненный, жизненно важный, жизненно необходимый закон. Ведь стоит нам понять, зачем все это, понять смысл и истоки происходящего, как нам станет неинтересно. Неинтересно вообще все. Эта осень, эти мысли, эти сигареты, аттестаты в крови, зебры на асфальте, православные церкви, ОРВИ, ларьки с шаурмой…

    Нас словно оберегают.

    И поэтому стоит только нащупать ее, самую главную мысль, стоит только ухватится за краешек, как все вокруг начинает вопить  остановись!  Причем, вопить очень культурно, не столько отвлекать, сколько завлекать: сообщениями в аське, новыми сериями доктора Хауса, сенсационными новостями, трейлерами Аватара, звонками друзей, планами на завтра, путешествиями, чьей-то смертью и чьей-то жизнью, усталостью, вкусной и не вкусной едой, воспоминаниями о тебе и вчера…

    Жизнь дает интересное вместо главного.

    И это правильно.

    Наверное.

    Нас словно оберегают.

    Парень, что помоложе телосложеньем и рожей, стремится набавить годков за счет пиджаков и усов.

    Мужчина, почти что в годах, - с детьми, сединой на висках, с машиной, второю женой – молодится, будто чумной.

    Еще надо вставить строку про мужчину в самом скаку, про мужчину с расцветом у сил: не пацан, но еще без седин. Но ему, по большому, плевать, - вставлять о нем иль не вставлять. Ему сейчас некогда жить - он должен достичь, воплотить!…  

    И где же тот возраст, когда совпаденье: желанья – года, оптимально ласкает утробу? Тридцать три с половиною года? Ровно сорок (плюс минус чуть-чуть)? Прям сейчас, непосредственно тут?..

    Пытаясь понять эту хитрость, я гладил пиджак и небритость…

Этой осенью ведущие украинские политологи рекомендуют пребывать в плеере. Для тех, кто еще не там – вдруг у Вас интернет просроченный? – эти высоколобые прихвостни су­ве­рен­ной де­мо­кра­тии рекомендуют следующее:

Сплин – Сигнал из космоса

http://depositfiles.com/files/9wnp7pq6q

или

http://letitbit.net/download/1432.1d3deffade5387b7127d07815f/splin2009.rar.html

Ночные снайперы – Армия 2009

http://depositfiles.com/ru/files/a7rs67pif

Muse -  The Resistance

http://ifolder.ru/13976501

http://ifolder.ru/13977122

или

http://rapidshare.com/files/279816627/M---TRst_09.part1.rar

http://rapidshare.com/files/279824071/M---TRst_09.part2.rar

http://rapidshare.com/files/279825369/M---TRst_09.part3.rar

Может я что-то пропустил? 

Жила была девочка, которая хотела все-все знать. Ходила и бубнила себе под нос – хочу все знать, хочу все знать, хочу все знать… И так она окунулась в эту мантру, что однажды утром не заметила большой, немытый грузовик. Теперь девочка лежит дома парализованная и много-много читает. Наверное, она довольна.

А вот взрослый мужчина в самом скаку, который не хотел быть мерчендайзером,или там отцом, а хотел быть депутатом. Прочитав в какой-то газете, историю о девочке, которая хотела все знать, он стал тысячу раз в день хотеть стать депутатом. Обычно он укладывался до обеда, и шел довольный на работу, чинить старенькие троллейбусы. Но как-то раз его коллега, который хотел петь и чтобы ему аплодировали (через пару лет он стал запасным вокалистом группы «Воровайки»),попросил заменить его на работе. Мужчине пришлось хотеть стать депутатом во время работы. В районе между 835 и 836 разом его так долбонуло током – троллейбусы безумно ревнивы и не терпят поверхностного отношения к своим металлическим персонам, - что теперь в психиатрической больнице по улице Седова 6 весь медперсонал и еще два больных называют мужчину только Депутатом. И никак иначе.

Показательна история одного милого и стеснительного мальчика, который влюбился так сильно и безответно, что возненавидел всех. Каждый вечер он садился в троллейбус  – дома его все любили и ему было стыдно такое писать, - открывал толстую клетчатую тетрадь, и округлым каллиграфическим почерком выводил  бесконечное «жизнь-гавно».И дописался до того, что годам к двадцати пяти - нет, мальчик не стал ассенизатором, как вы все тут подумали, - у него начались проблемы с обонянием.

Конечно, можно еще вспомнить историю о мальчике, который хотел стать самым быстрым, и теперь его инвалидная коляска развивает до 50 километров в час. Упомянуть о тетке с Крытого рынка, которая хотела, чтобы все покупали только у нее, и теперь она эксклюзивный дистрибьютор титановых соковыжималок какой-то корейской фирмы для кораблей типа «Shuttle»в Профессорском уголке города Алушты.

Но напоследок мы расскажем парне, который всегда хотел быть самым остроумным и делал для этого все возможное. А иногда и невозможное - смотрел Бени Хила на VHS. Так вот, я встретил его вчера – он напомаживает баки Ефиму Шифрину на всех концертах Кривого зеркала, а сверхурочно администрирует сайт umoristy.ru. Правда, от него ушла жена, не здороваются даже чужие друзья, и боятся дети старше старшей группы, но он принял свою судьбу. И, кажется, доволен. Потому что он сам этого хотел.

Под супермаркетом пластмассового цвета, с пустым, как дым, названием «Семья», ютилась урна из обычного втормета. И хрен бы с ней! Но эта урна - я. Нет, что вы, я доволен своим местом! Не у больницы, и не рядом с нужником, не на вокзале, где и сор проездом: сморкнулся, скомкал и бегом-бочком. Здесь атмосфера чище. Во всех смыслах. Как с нелюбимою, но все-таки роднёй. И даже местный бомж Алеша Кислый своей рукой не портит мой настрой.

Но иной раз, когда народ гуляет - в субботу, распродажу, Новый год, - бывает чувство, что переполняет… Что подступает, накопилось, не дает… И вот когда, кажись, совсем накрыло по битый обод и щербатый край, чья-то рука со вкусом хлорки-мыла, бормочет, материться: «Убирай после хамья и всякого отребья! А у меня три курса за спиной, две дочки, муж, отец, похмелье…» Эта рука – ангел-хранитель мой.

…так существую я почти два года: наполнился, иссяк, переучет… И только тучная, слезливая погода мне окончательно забыться не дает. Я вижу дождь за час до первых капель - шестое чувство четырех углов. Предощущаю его волглый запах, волнение чумазых воробьев, бумажный шелест выпитых акаций, испарину зашкуренной земли… Предчувствую десятки трансформаций зонтов в грибные и гребные корабли…

Дождь заливает мою грязную утробу, вздымая пеной насорённый хлам. Болтает на своих промокших волнах весь потребительски-оберточный бурьян. В такие, очень редкие, мгновенья, я ощущаю под собою дно. Мне кажется, что это вдохновенье - я полон и при этом пуст давно.
 

Лет тридцать назад, на одной уютной, попахивающей средневековым Парижем помойке жил-был кот по имени Напополам. Попа и задние лапы у него были белые, а морда и лапы передние – черные. Потому, собственно, и Напополам. Имел он постоянное несварение желудка, оборванное ухо, а также заветную мечту – взять, да в один прекрасный вновь день стать одноцветным. Желательно, конечно, черным, как его героический дед, погибший от рук суеверных крестьян в 1965 под Калугой. Но, хрен с ним, можно и белым, как прапрабабка, чья шкура, наверное, до сих пор согревает во льдах маленького эвенка Комкоуля.  А лучше всего рыжим, как в детстве… Главное, чтоб однородно все было. А то от этой своей дуальности он столько бед уже натерпелся, что впору давно поперхнуться комком шерсти и предстать перед кошачьим Богом.

 Сегодня он с трудом помнил те счастливые времена, когда звался Кнопкой, был маленьким, рыжим, толстым и жил на муниципальном рынке. В те сытные и беззаботные времена юный тогда еще не Напополам ел только рыбу, брезговал мясом и позволял себе недопивать молоко. А один раз даже получилось поваляться на большом прохладном бруске масла…

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается проверкой санэпидстанции. В один прекрасный день люди в белых халатах поверх мятых костюмов и презрением к торгашам в глазах поверх очков, взяли, да и опечатали все рыночные палатки и павильоны. Вначале, обрадованный Кнопка вместе с другими котами хозяйски бродил среди пустынных лабиринтов рынка, метил территорию и радовался отсутствию людей. Но, как оказалось, вместе с людьми пропала и еда, которую раньше столь щедро швыряли на пыльный асфальт все участники товарно-рыночных отношений, при виде милого пушистого котенка.

Чуточку попостившись, Кнопка вместе с другим котом - бывалым рыночным аборигеном по кличке Сало, пробрались в один из опечатанных павильонов, и вдоволь наелся в темноте чего-то вязкого, пористого, похожего на соленый зефир. Сало сдох здесь же, а вот Кнопке повезло – он пришел в себя спустя день где-то в совершенно незнакомом месте. Одно ухо было оборвано, шерсть полностью выпала, стали проступать ребра, а во рту все никак не проходил приторный привкус колбасы «Телячий хвост». Он думал, что это и есть конец – привкус «Телячей» во рту, но отлежавшись, заметил, что хуже не становится, а шерсть начинает отрастать вновь. Правда, как-то странно… Так он стал Напополамом.

После этой истории он люто ненавидел людей в очках – бросался на них с веток деревьев, и зубами выкручивал ниппеля у красно-белых машин с мигалками, из которых постоянно сыпали люди в белых халатах. Он мстил тем, кто лишил его сытого детства.

Но лютая вселенская несправедливость не оставила его в покое и после этого. Новая расцветка оказалась пострашнее перманентного голода  – ухоженные домашние белые коты считали его грязным полукровкой, уличные же черные коты брезгливо морщились при его виде, и иначе как беложопым не называли. А собаки, со своим ущербным зрением, казалось, вообще никого кроме Напополама и не видят. Пепельных и пятнистых котов он сам имел ввиду, считая дружбу с ними ниже своего объемного кошачьего достоинства.

Так он и жил в стоическом голодном одиночестве и постоянном страхе, до тех пор, пока однажды, в 12.15, из подъезда №2 по ул. Сухого не вышла блестящая лысина в белом халате и очках. Лысина была доктором наук, спешила в свой «почтовый ящик», и, вместо того, чтобы смотреть по сторонам, мысленно бомбардировала протоны ионами, предварительно ускоряя последние  высоковольтной установкой с трансформатором. Дремавший на ветке Напополам моментально воспользовался ситуацией и, глубоко вдохнув, сиганул прямо в центр блестящей, во всех смыслах, докторской головы.

Ничего не понимающий ученый испуганно дернулся, схватился за голову, пытаясь содрать с нее что-то живое, шипящее и юркое, сделал шаг назад, и, зацепившись ногой за ногу, рухнул прямо на асфальт, смертельно и окончательно ударившись макушкой об оградку лелеемого старушками палисадника. А наконец-то отмщенный Напополам довольно шыкнул на поверженного врага, задрал хвост и навсегда удалился из этой истории, унося с собой свою черно-белую дхарму. Он так никогда и не узнал, что совершая свою санэпидемиологическую вендетту, походя отбросил на десяток лет весь большой, но тесный Советский Союз, в освоение технологии «Стелс».

Когда-то давно в этом доме жил его друг – обыкновенный мальчик. Странный молчаливый ребенок, который больше всего жизни любил дождь. Собственно, из-за этого они и стали друзьями. Как-то раз он проходил мимо и заметил мальчишку. Тот сидел в открытом окне, баламутя ногами тонущий внизу двор. Он присел рядом и паренек, пошевелив носом, сразу заулыбался.

Больше всего в мальчике ему нравились мысли. Совершенно неглубокие, прыгающие, то и дело перебивающиеся строчками из каких-то нескладных, плохо рифмующихся песен, обрывков впечатлений, вовремя недодуманных монологов, кусочков подслушанных разговоров.

«Хорошо бы было, если бы плеер мог чувствовать, что я чувствую, и сам бы подбирал соответствующую музыку… Ты мой фрегат безумных баталий… Что за этим окном? Чего он на нее кричит?... И одно, вон то что справа, это я… Это я… Вот бы и у меня была такса, назвал бы ее Звездочка, в честь майорского погона… Ногти бы подстричь… Науке неизвестно, что вдохновляло Теслу… Осужденный на память – это красиво…»

В таком вот духе. Глупость, конечно, полная. Но ему очень нравилось – скачешь, будто по волнам, и непонятно, куда же тебя сейчас выведет. Он подозревал, что и самому мальчику это не до конца понятно.

А в этом году лето оказалось такое душное и бесконечное, что они не виделись больше месяца. Но наконец, над городом начал проступать большой, уже подживающий синяк. На несколько минут все утихло, будто собираясь с духом, и давая синяку загустеть еще больше. И вдруг закапало. Город в одно мгновение стал поролоново-податливым и приготовился вбирать - он тоже соскучился.

Радостно предвкушающий встречу огуречный запах дождя почти пролез в форточку, но, в самый последний момент, зацепился за торчащий из рамы ржавенький гвоздик, да так и повис. Когда-то на этом гвоздике висела, будто распятая, грязноватая, противокомариная  марля, а теперь - повис он.  Причем прочно. Недовольно барахтаясь, он вдруг заметил, что комната оказалась совсем пустая – одни плинтуса и пролежни краски на половицах. Ни мальчика, ни его мыслей, ни его следов…

Дождь давно кончился, а он все висел и висел, скучая по другу и глупостям в его давно не стриженой голове. 

Иногда, даже в самую жаркую или холодную погоду? если упереться лбом в облезлую раму или в прохладное, давно немытое стекло, можно почувствовать как внутри что-то сжимается, будто в предчувствии. Потому что оконные стекла пахнут зацепившимся за них дождем и немного ветром.

Стоит за окном обнаженная лошадь,

Катая в глазницах немые укоры.

Она претендует на нашу жилплощадь -

Шестнадцать квадратных метров с забором.

Мне жалко ее – она же живая,

Но отец говорит: «Ни пяди врагу!

Я эту квартиру зубами… Смекаешь?!

А лошадь твою - видел в рагу!»

Но когда папа в ночь, мне плевать на запреты.

Я бережно чищу и режу морковь,

Затем, исковеркивая шпингалеты,

Впускаю лошадку под папенькин кров.

Мы лежим на ковре и хрустим каротином.

Я глажу ее и шепчу: «Потерпи.

Вот папа умрет и после поминок

Хозяином дома станешь и ты».

1973 год. Утро. Край села.

Колосистое поле набухшей, спелой пшеницы, с редкими проплешинами порея. Навстречу восходящему солнцу катится, переваливаясь на незаметных ухабах, небольшой трактор. За трактором наблюдает сонный мальчишка лет семи с кружкой теплого, еще живого молока в руках. В один из моментов, когда пацаненок жадно ныряет в спелое молоко чуть ли не по самые брови, трактор начинает постепенно отрываться от земли и плавно взлетать. ролетая над небольшим леском, цепляет большим задним колесом старый тополь. С последнего вспархивает стайка пугливых воробьев. Мальчишка от удивления роняет кружку с недопитым молоком. Белая жидкость быстро впитывается в потрескавшуюся летнюю землю, увлекая за собой несколько беспомощно барахтающихся муравьев. За спиной мальчишки появляется небритый мужик в засаленных красных трениках с когда-то белыми полосками.

- Куда ж ты, сука, оно ж колхозное, - шипит мужик, вскидывает двустволку и стреляет сразу из двух стволов в парящий над полем трактор.

Напуганный и оглушенный мальчишка хватается за уши и испуганно наблюдает, как трактор дергается, начинает чадить и терять высоту. Вдруг дверца трактор открывается, из нее по пояс высовывается человечек и начинает грозить мужику кулаком.

- Ты мне еще покабенься, - снова шипит мужик, перезаряжает ружье и опять стреляет дуплетом.

Спустя секунду трактор вспыхивает, его заносит, разворачивает в воздухе и начинает сносить прямо на мужчину и все еще сидящего на корточках мальчишку. Грозивший кулаком человечек еле успевает выпрыгнуть – видно как черная фигурка размахивая руками падает в высокую траву. Трактор проносится на головами присевших и врезается в сеновал. Из клубов огня вылетает, размахивая атрофированными крыльями, курица (этот момент рекомендуется воспринимать как бы в замедленной съемке). Все тонет в дыму.

1989 год. Вечер. Кухня общежития.

                У газовой плиты стоит молодой человек. На конфорке стоит кастрюля с кипящей водой. В воде, подскакивая на пузырьках, барахтается кусок «Докторской» колбасы. Постепенно края колбасы начинают плавно загибаться внутрь. Молодой человек делает огонь «тише» - края разгибаются, увеличивает пламя – снова втягиваются внутрь. Процедура повторяется с десяток раз. Наконец, молодой человек не выдерживает, выключает огонь и опускается на холодный бетон пол кухни. В его глазах стоят слезы. Он еле слышно бормочет: «А по повадкам - чистый мотылек».

Мать часто кричала, что вот бы было замечательно, если бы кто-то взял, да и поставил Алику мозги на место. А то у всех дети как дети, а у нее Алик! Алик был с матерью согласен, скорее из привычки во всем с ней соглашаться, чем из каких-то эмпирических соображений. Но перечить просто не умел. Наоборот, как всякий тихий, воспитанной без тяжелой, прокуренной отцовской руки подросток, старался, чтобы маме было хорошо.

В пятницу вечером мама пришла с работы поздно. Алик сидел на стуле в коридоре и боялся – телевизор без мамы включать было нельзя, Алик и так очень нервный мальчик. По тому как открывалась дверь, Алик понял, что мама уже чем-то недовольна и, наверное, от нее плохо пахнет. Так и оказалась – начальник цеха подарил маме новый кран, и строго приказал обмыть его колеса шампанским, чтобы кран никогда не ломался. Но когда мама с подругой выполняла приказ, пришел какой-то дядя из труда, и вырвал у мамы талон. Ничего не понимающий Алик, спросил:

- А что, у тебя на работе ходят трамваи?

От этого вопроса мама расстроилась еще больше, расплакалась, снова сказала про мозги и ушла к киоску пить кофеек. Закрыв за мамой дверь, Алик решил, что пора что-то делать, а то ему уже целых десять, а с мозгами что-то не так. Он закрылся в туалете, и начал ощупывать свою неровно-стриженную голову (мама сама стригла Алика, потому что в парикмахерскую ходят только девушки), в надежде найти какую-нибудь кнопку или рычажок, который поставил бы мозги на место. Единственным, что походило на кнопку, была большая родинка чуть ниже макушки. Алик знал, что она у него там есть, но почему-то только сегодня догадался, что, наверное, это – та самая кнопка, которая ставит мозги на место.   

Сначала Алик ощупал ее, потом осторожно надавил, потом еще раз. Ничего не происходило. Мозги не двигались. Расстроенный, что так всю жизнь и будет глупым, Алик надавил сильнее. Потом он подумал, что это, наверное, такая кнопка, которую надо тянуть на себя – и дернул. Вдруг стала очень больно, а потом кто-то выключил свет.

Когда Алик проснулся, то очень удивился, почему это его кровать застелена клеенкой – последний раз мама стелила ему клеенку, когда был совсем еще малыш. Но потом он понял, что лежит вообще не в своей кровати – вокруг все было белое, стеклянное и пахло, как из красной банки с печеньем, где мама хранила лекарства.   

Рядом с Аликом стоял большой белый врач с волосами на лице, как у портрета какого-то дядьки в школе.

- Ну, что мужичок, очнулся? – спросил  доктор.

Алик кивнул и попытался встать, но в голове было очень больно.

- Лучше пока действует лекарство, не двигайся, - сказал доктор.

- Я что, в больнице?  - затараторил испуганный Алик. – А что случилось?

- Это, малыш, я у тебя хотел спросить…

- Да не знаю я. Я думал, что сплю, а тут клеенка, - начал Алик, но незаметно увлекся и рассказал доктору про мозги, про маму, про кнопку, как он ее пытался нажать. Доктор внимательно слушал, кивал и не перебивал. Только когда Алик начала рассказывать про кнопку, он пробормотал – «так ты родинку оторвал» и «так вот откуда так много крови».

Когда Алик закончил, доктор встал, порылся в кармане, протянул Алику барбариску и устало сказал:

- Вот бы было хорошо, если бы кто-нибудь таким матерям мозги на место ставил.

Услышав про маму, Алик обиженно надулся, конфету не взял, а вместо этого больно стукнул доктора по ноге и выбежал в коридор, где его ждала заплаканная мама.  От мамы плохо пахло, но когда она увидела Алика, то заулыбалась. Алик тоже заулыбался, потому что наконец-то понял, что произошло – кнопка сработала и его мозги стали на место, но чтобы это проверить мама повезла его к врачу.