Год этак 1992. Тихий, с трех сторон окруженный пятиэтажками, и в меру любимый своими обитателями дворик. По двору пьяно шатается остывающий летний день. Плавно колышется плотный, словно напитанный испариной и пылью, воздух. Одурманенная жарой зелень вяло и скукожено замерла в ожидании пусть такой же душной, но все же ночи. Садящееся где-то вдалеке, на окраине микрорайона, солнце напоследок облизывает окна верхних этажей.
    В центре дворика, под сеткой из арматуры, увитой диким виноградом (совсем скоро виноград выкорчуют, а арматуру сдадут на металлом), уверенно стоит оббитый жестью столик. Каждый вечер к нему, словно скрепки к магниту, стекаются мужики всех окрестных домов: выпить холодной подрезочки, но подойдет и местный «Казацкий келых», да забить козла.
    Первым к столу всегда приходит Гена.  Не потому что иерархия, а потому что Гена в юности попал под винты «ракеты», он инвалид и целыми сутками сидит дома. Как он сам говорит: «За районом приглядывает». Ежевечерне под его руководством местная ребятня метет вокруг стола наплеванную за вчера шелуху бесконечных семечек, требуху небольшой рыбешки, жеванные до мякоти окурки… За это им привилегия - мужики детвору не гонят, а разрешают весь вечер, пока зычные мамки не зазовут домой, крутится где-то рядом с виноградником. И только стол Гена всегда вытирает сам.
    Ближе к восьми, когда наполированный стол начинает еле заметно отражать нависший над ними виноградник, а столбики заоконных градусников чуть приседают, превращая вечернюю прохладу из ожидаемой в ощущаемую, из пахнущих только что съеденными ужинами подъездов начинают стекаться доминошники. С загодя прикупленным пивом, со складными стульчиками, а иногда по двое, предварительно завернув для распаления спортивного азарта в «Будьмо», они окружают стол, гудят, здороваются, рассаживаются…
    Час спустя в ополовиненных бутыльках остается лишь пенистая, хмельная муть, сквозь листья винограда и лень перетемпературивших сумерек вовсю сочится густой дым Ватры, Беломора, а то Президента, щелчки по столу становятся все отрывистей, а бубнеж начинает слоиться повышенными тонами и заковыристым матом…
    И вдруг в спокойных красках двора что-то незаметно меняется. Первыми изменение, как и полагается, замечают облепившие виноградник мальки. Они тут же теряют интерес к домино и трепу за жизнь, а кто-то, конопатый, босоногий и давно не стриженный, произносит, может быть даже впервые в своей жизни: «Ну, них..я себе». Во внезапно случившейся тишине эту фразу слышит каждый. Но вместо ожидаемого подзатыльника, из-за стола доносится: «Тут, сынок, ты прав».
    Кто-то занес над столом ладонь с зажатой в ней костью, да так и застыл. Кто-то, перед тем как недоуменно замереть,  пил из трехлитровой банки, придерживая рукой донышко – теперь теплое выдохшееся пиво течет по подбородку за воротник. Кто-то щурясь прикуривал, и теперь поплевывает на обожженные пальцы. И только недоумевающий Гена, до этого массировавший под столом вдруг разболевшуюся, скрюченную параличом ногу, недоуменно водит взглядом по собравшимся, тараторя: «Чё такое-то, мужики? Агоу, вы чего?»
    А все дело в том… Из второго подъезда, аккурат напротив доминошного виноградника вышла абсолютно голая, молодая и, конечно же, красивая женщина. Ну, не то чтоб абсолютно голая – на ногах были босоножки, а на плече висела сумочка. Женщина совершенно спокойно, не обращая никакого внимания на внезапно вымерший двор, подошла к  ярко-красной, как пачка Примы, «шестерке» (малышня заприметила ее еще с обеда), с минуту порылась в сумочке в поисках ключей, открыла дверцу, вжикнула двигателем и укатила.
    Наверное, не стоит говорить о том, что этот день навсегда вошел в дворовой эпос… Не стоить говорить и о том, что в этот вечер ни о каком домино уже не вспоминали… Зато пару следующих дней на лавках, у киосков, в очередях вспоминали о том, какого же цвета все-таки цвета у нее были босоножки. А Гена, сегодня уже почти старик, каждый раз, когда чуток выпьет – много ему уже не надо, начинает вспоминать о том, как году этак в 1992…