В то пасмурное октябрьское утро вместо привычной изжоги внутри Кирилла Петровича поселилось какое-то новое, ранее отсутствовавшее чувство. Ощущение было не то чтобы не приятное, нет, но какое-то тревожное – будто всю ночь снилось что-то вязкое и моторошное, но под самое утро забылось. Правда, этот вариант Кирилл Петрович отбросил сразу – сны перестали его посещать сразу после ухода жены. Ему казалось, что она просто забрала их с собой. И это было справедливо, ведь означало, что он дал ей хоть что-то…

Отбросив одеяло, свесив ноги со старой ветхой кровати и немного поболтав ими в затхлом воздухе холостяцкой спальни, Петрович (наверное, так бы его называли друзья или коллеги, если бы они у него были) мысленно ощупал и попытался по возможности понять ворочавшееся в нем состояние. Перебрав варианты от голода до подкравшейся за эту ночь старости – уже почти под 50, пора бы, - он крякнул: ничего не подходило…

Со стены за размышлениями Кириллом Петровичем внимательно наблюдала фотография Марлона Брандо, грубо вырванная из какого-то журнала.

- Чего пялишься-то, Петя? Не видишь, странно мне как-то, – тоскливо и устало обратился мужчина к давно выгоревшему на солнце листу, уже который год полагая, что на фотографии изображен 9-й секретарь ЦК компартии Украины Петр Ефимович Шелест, а никакой не Марлон, и тем более не Брандо. Когда Кирилл Петрович несколько лет назад боязливо вырывал ее из какого-то журнала в районной библиотеке, он просто не заметил, что страницу, следующую за статьей об одном из украинских генсеков кто-то уже позаимствовал, а вместе с ней, на обратной стороне, и статью о секс-символе пятидесятых Марлоне Брандо. Вот и получалось, что материал о недолгом правлении Шелеста украшал улыбающийся портрет американского актера…
                Фотография легонько качнулась на гвоздике, традиционно соглашаясь с хозяином комнаты

Помучавшись еще пару минут, Кирилл Петрович кряхтя встал, прошеркал в совмещенный санузел, стараясь не встречаться взглядом с землистым, желтоватым, поросшим редкой, но довольно длинной, курчавой щетиной, лицом сначала в зеркале прихожей, а затем над раковиной. По-прежнему не поднимая глаз, он порылся в стоящей на унитазном бачке пепельнице, выудил окурок подлиннее, несколько секунд помял его, а затем влез в пустое чрево большой, пожелтевшей ванной. Покрытый эмалью чугун безразлично щипал босые ступни. Кирилл Петрович открыл вентиль с горячей водой, дождался пока стечет остывший за ночь простой, и только после этого заткнул слив пробкой. Когда горячая вода поднялась чуть выше щиколоток и от ног начало подниматься тепло, он перекрыл воду, и, наконец, закурил, выдыхая дым в грязноватую вентиляционную решетку. На секунду стало хорошо…

Озарение пришло почти под самым фильтром – между четвертой и пятой затяжкой. От неожиданности открывшегося ему, Кирилл Петрович закашлялся и выронил бычок. Тот обиженно пшикнул где-то под ногами. Торопливо выскочив из ванны, поскользнувшись на старом линолеуме и оставляя на пыльном полу квартиры влажные следы, мужчина испуганно забежал обратно в комнату, уселся на кровать, обхватил голову и забормотал: «Да ж это такое-то… Да что ж это…» Он нашел определение новому чувству, овладевавшему им с самого утра – табачный ли дым помог, или горячая вода, а может просто окончательно отступил сон, - не важно. Теперь уж точно не важно – все дело в том, что внутри Кирилла Петровича было совершенно пусто. Не елозило уже ставшее привычным одиночество, не было сначала злых и обидных, а потом скулящих и просящих прощения мыслей о жене. Он не был голоден, хотя последний раз ел вчера утром. Или позавчера? Ничего не болело… Даже изжога, обычно будившая его раньше любого будильника, и та отсутствовала.

Просто ничего…

Мужчина давно чувствовал, что вокруг что-то неуловимо, как набухающий живот беременной женщины, происходит. Но особого желания задумываться над тем, что именно, не было - он давно запретил себе думать. А сегодня, он это почему-то сразу понял, было уже поздно.

Внутри Кирилла Петровича и так было не особо просторно – все, от чего было можно избавиться, он давно выбросил, выскреб, вычистил, оставив только самое необходимое, жизненно необходимое: еда, сон, естественные потребности, редкий телевизор, еще более редкие занятия онанизмом и пять сигарет в день в чуть наполненной ванной. Правда, с сигаретами он хитрил, стараясь за раз выкуривать не больше половины…

Не зная, что делать, Кирилл Петрович вскочил, заходил по комнате, вновь сел. Включил было телевизор, но тут же попытался выключить. Кнопка на стареньком замусоленном пульте заедала – он жал ее с минуту, но телевизор продолжал мигать. Тогда он вскочил, и зло дернул за шнур. Но не рассчитал силы,и вместе со штекером из стены вывернулись убогие внутренности розетки. Мужчина несколько секунд тупо смотрел на торчащие из стены проводочки - телевизор все-таки потух, - затем опустился на пол, и машинально полез рукой в давно не стираные подштанники. Но скользнув блуждающим взглядом по стене, резко вытащил руку из штанов и густо покраснел. Со стены на него с укоризной смотрел Марлон Брандо. Именно для этих целей в пустой, грязной комнате и висела фотография Шелеста-Брондо - как-то не получалось заниматься этим на глазах, пусть и сфотографированных, взрослого мужика.

- Прости, Петя, - виновато протянул Кирилл Петрович, - просто не знаю, что делать, не понимаю что со мной… Думал, хоть этим отвлекусь.

Фотография легонько качнулась на гвоздике. Мол, не бери в голову, все свои, все понимаю. Мужчина благодарно улыбнулся, но улыбка тут же исчезла. Он опять заметался по комнате, исчерчивая пыльный пол отпечатками все еще влажных ног. В голове пульсировало какое-то бесконечное: «Что-что-что-что»…

- Воздух, мне нужен свежий воздух, - вдруг выпалил Кирилл Петрович, остановившись. Он рванулся к окну, и начал сумасшедшее дергать шпингалеты. Створки не поддавались – последний раз окно открывалось прошлым, нет позапрошлым летом. Наконец, будто испугавшись, рама, с хрустом выдирая заклеенные грязными полосками бумаги щели, распахнулась. Мужчина высунулся в окно и стал дышать так резко и глубоко, словно выполнял какое-то хитрое йоговское упражнение…

Просто ничего…

Заглянувший в комнату колючий, как кора абрикоса, осенний ветер, ловко обогнул тяжело дышащего мужчину, и сначала легонько потрепал висящее на стене фото. Примерялся. После чего резко сорвал его с гвоздя и вышвырнул в окно. Лист бумаги, будто прощаясь, коснулся затылка по пояс вывалившегося в окно Кирилла Петровича, и заскользил между домов, плавно извиваясь на невидимых воздушных потоках. Удивленно наблюдая за его странной, отчетливо живой траекторий – мужчина даже не понял из комнаты вылетел висевший на стене портрет, - Кирилл Петрович не заметил как исчез.

Оставшиеся на пыльном полу комнаты хаотичные цепочки мокрых следов высыхая исчезали, как бы унося с собой последнее материальное доказательство его существования.