«С пивом и седой на остановке стой», - прочитала Екатерина Федоровна наклейку на двери маршрутки, и тут же залилась краской, поправляя алый, как паруса, берет: из-под головного убора выбивался седой локон. Но, укорив себя за минутную слабость, решительно стерла с лица румянец, и дернула дверцу.

«Сейчас я покажу тебе, огульный вертопрах,

что седина достойна занять место!

И дело тут не в льготах и правах,

А в том, что сегрегация бесчестна», - накручивала она себя, с вызовом протягивая кивающему в такт льющейся из магнитолы музыки водителю деньги за проезд. Водитель, не глядя, взял купюру и сунул ее в обтерханную пачку из-под чая «Липтон», продолжая кивать. Обескураженная таким равнодушием, Екатерина Федоровна тут же истрактовала эти бесконечные кивки как издевку:

- Молодой человек, в чем я сомневаюсь,

В вашей маршрутке пахнет бесправием!

Вот вы запретили седым, измываясь,

А я, между прочим, как есть вся седая, - постучала она наманекюренным ногтем по водительскому плечу.

- На висках седина, на грудях седина,

Мне плевать - десять рейсов с конечной…

Не грусти старина, что украла она -

кошелек ведь не терпит беспечность, – все еще не оборачиваясь, продекламировал тот, ловко сплюнув приспущенное на пару сантиметров окно.

- Пикирова́ться смеете, несчастный кучер?

Я докажу вам – старый – значит лучший! - взвизгнула женщина и оглянулась в салон, словно призывая его пассажиров в свидетели. Пассажиры, синхронно вынимая из ушей наушники, дружно приподнялись с мест. Солировал мужчина лет сорока с аккуратной, будто прошелся полк лилипутов с косами, лысиной:

Водитель и хам слились воедино,

сплотил их маршрута замкнутый круг.

Им наплевать на старость в сединах

лишь бы кошель был туг и упруг!

В салоне одобрительно загалдели. Вслед за мужчиной слово взял парень лет двадцати, одетый в косуху, серьгу и незаконченное высшее образование:

Как пела Ария, Король с шутом и Достоевский –

Даже усталый путник в ру́бище до пят

Имел ввиду, что в этом королевстве

Закон гласит - и всякий старец свят.

Пассаж молодого человека не вызвал особого одобрения. Заметив это, парень потупился, сел, и попытался было вновь уткнуться в плеер, из которого вдаль неслись летящие ангелы. Но ему помешал непонятно откуда взявшийся карлик – видимо он сидел где-то совсем сзади. Карлик подбоченился, прошевелил губами «ми-ма-ме-мо-му» и вдруг запел пронзительным фальцетом:

Я низок ростом, но широк в душевности

Я – полный антипод того, кто за рулем

Маршрутки, государства, современности…

Хотя, иные тож не выдались ростком…

После этих слов маршрутка резко приняла вправо, к обочине. Где-то сзади завизжали рассерженные клаксоны, взвизгнули тормоза, донеслось чье-то зычное «Дебил!». Боковая дверь микроавтобуса распахнулась, выплюнув в мокрую придорожную грязь сначала карлика, затем лысоватого мужчину, и, наконец, парня в косухе. Дверца захлопнулась, и маршрутка, обдав сидящих в вязкой луже мужчин мощным потоком из-под колес, укатила прочь.

Екатерина Федоровна, обескураженная столь резким поведением водителя, неловко опустилась на место, где только что сидел лысоватый мужчина, и стянула с головы алый, как губы, берет. Под шапочкой оказалась пышная копна седых, аккуратно уложенных волос.

Косясь в зеркало заднего вида, водитель устало произнес:

- Вернусь в гараж – сменю к чертям табличку,

Вместо «с едой» повешу «с провиантом»…

Уж нету сил - шестая за неделю истеричка

Себя отстаивает поэтическим талантом…

В то пасмурное октябрьское утро вместо привычной изжоги внутри Кирилла Петровича поселилось какое-то новое, ранее отсутствовавшее чувство. Ощущение было не то чтобы не приятное, нет, но какое-то тревожное – будто всю ночь снилось что-то вязкое и моторошное, но под самое утро забылось. Правда, этот вариант Кирилл Петрович отбросил сразу – сны перестали его посещать сразу после ухода жены. Ему казалось, что она просто забрала их с собой. И это было справедливо, ведь означало, что он дал ей хоть что-то…

Отбросив одеяло, свесив ноги со старой ветхой кровати и немного поболтав ими в затхлом воздухе холостяцкой спальни, Петрович (наверное, так бы его называли друзья или коллеги, если бы они у него были) мысленно ощупал и попытался по возможности понять ворочавшееся в нем состояние. Перебрав варианты от голода до подкравшейся за эту ночь старости – уже почти под 50, пора бы, - он крякнул: ничего не подходило…

Со стены за размышлениями Кириллом Петровичем внимательно наблюдала фотография Марлона Брандо, грубо вырванная из какого-то журнала.

- Чего пялишься-то, Петя? Не видишь, странно мне как-то, – тоскливо и устало обратился мужчина к давно выгоревшему на солнце листу, уже который год полагая, что на фотографии изображен 9-й секретарь ЦК компартии Украины Петр Ефимович Шелест, а никакой не Марлон, и тем более не Брандо. Когда Кирилл Петрович несколько лет назад боязливо вырывал ее из какого-то журнала в районной библиотеке, он просто не заметил, что страницу, следующую за статьей об одном из украинских генсеков кто-то уже позаимствовал, а вместе с ней, на обратной стороне, и статью о секс-символе пятидесятых Марлоне Брандо. Вот и получалось, что материал о недолгом правлении Шелеста украшал улыбающийся портрет американского актера…
                Фотография легонько качнулась на гвоздике, традиционно соглашаясь с хозяином комнаты

 

( ... )

Лет тридцать назад, на одной уютной, попахивающей средневековым Парижем помойке жил-был кот по имени Напополам. Попа и задние лапы у него были белые, а морда и лапы передние – черные. Потому, собственно, и Напополам. Имел он постоянное несварение желудка, оборванное ухо, а также заветную мечту – взять, да в один прекрасный вновь день стать одноцветным. Желательно, конечно, черным, как его героический дед, погибший от рук суеверных крестьян в 1965 под Калугой. Но, хрен с ним, можно и белым, как прапрабабка, чья шкура, наверное, до сих пор согревает во льдах маленького эвенка Комкоуля.  А лучше всего рыжим, как в детстве… Главное, чтоб однородно все было. А то от этой своей дуальности он столько бед уже натерпелся, что впору давно поперхнуться комком шерсти и предстать перед кошачьим Богом.

 Сегодня он с трудом помнил те счастливые времена, когда звался Кнопкой, был маленьким, рыжим, толстым и жил на муниципальном рынке. В те сытные и беззаботные времена юный тогда еще не Напополам ел только рыбу, брезговал мясом и позволял себе недопивать молоко. А один раз даже получилось поваляться на большом прохладном бруске масла…

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается проверкой санэпидстанции. В один прекрасный день люди в белых халатах поверх мятых костюмов и презрением к торгашам в глазах поверх очков, взяли, да и опечатали все рыночные палатки и павильоны. Вначале, обрадованный Кнопка вместе с другими котами хозяйски бродил среди пустынных лабиринтов рынка, метил территорию и радовался отсутствию людей. Но, как оказалось, вместе с людьми пропала и еда, которую раньше столь щедро швыряли на пыльный асфальт все участники товарно-рыночных отношений, при виде милого пушистого котенка.

Чуточку попостившись, Кнопка вместе с другим котом - бывалым рыночным аборигеном по кличке Сало, пробрались в один из опечатанных павильонов, и вдоволь наелся в темноте чего-то вязкого, пористого, похожего на соленый зефир. Сало сдох здесь же, а вот Кнопке повезло – он пришел в себя спустя день где-то в совершенно незнакомом месте. Одно ухо было оборвано, шерсть полностью выпала, стали проступать ребра, а во рту все никак не проходил приторный привкус колбасы «Телячий хвост». Он думал, что это и есть конец – привкус «Телячей» во рту, но отлежавшись, заметил, что хуже не становится, а шерсть начинает отрастать вновь. Правда, как-то странно… Так он стал Напополамом.

После этой истории он люто ненавидел людей в очках – бросался на них с веток деревьев, и зубами выкручивал ниппеля у красно-белых машин с мигалками, из которых постоянно сыпали люди в белых халатах. Он мстил тем, кто лишил его сытого детства.

Но лютая вселенская несправедливость не оставила его в покое и после этого. Новая расцветка оказалась пострашнее перманентного голода  – ухоженные домашние белые коты считали его грязным полукровкой, уличные же черные коты брезгливо морщились при его виде, и иначе как беложопым не называли. А собаки, со своим ущербным зрением, казалось, вообще никого кроме Напополама и не видят. Пепельных и пятнистых котов он сам имел ввиду, считая дружбу с ними ниже своего объемного кошачьего достоинства.

Так он и жил в стоическом голодном одиночестве и постоянном страхе, до тех пор, пока однажды, в 12.15, из подъезда №2 по ул. Сухого не вышла блестящая лысина в белом халате и очках. Лысина была доктором наук, спешила в свой «почтовый ящик», и, вместо того, чтобы смотреть по сторонам, мысленно бомбардировала протоны ионами, предварительно ускоряя последние  высоковольтной установкой с трансформатором. Дремавший на ветке Напополам моментально воспользовался ситуацией и, глубоко вдохнув, сиганул прямо в центр блестящей, во всех смыслах, докторской головы.

Ничего не понимающий ученый испуганно дернулся, схватился за голову, пытаясь содрать с нее что-то живое, шипящее и юркое, сделал шаг назад, и, зацепившись ногой за ногу, рухнул прямо на асфальт, смертельно и окончательно ударившись макушкой об оградку лелеемого старушками палисадника. А наконец-то отмщенный Напополам довольно шыкнул на поверженного врага, задрал хвост и навсегда удалился из этой истории, унося с собой свою черно-белую дхарму. Он так никогда и не узнал, что совершая свою санэпидемиологическую вендетту, походя отбросил на десяток лет весь большой, но тесный Советский Союз, в освоение технологии «Стелс».

Мать часто кричала, что вот бы было замечательно, если бы кто-то взял, да и поставил Алику мозги на место. А то у всех дети как дети, а у нее Алик! Алик был с матерью согласен, скорее из привычки во всем с ней соглашаться, чем из каких-то эмпирических соображений. Но перечить просто не умел. Наоборот, как всякий тихий, воспитанной без тяжелой, прокуренной отцовской руки подросток, старался, чтобы маме было хорошо.

В пятницу вечером мама пришла с работы поздно. Алик сидел на стуле в коридоре и боялся – телевизор без мамы включать было нельзя, Алик и так очень нервный мальчик. По тому как открывалась дверь, Алик понял, что мама уже чем-то недовольна и, наверное, от нее плохо пахнет. Так и оказалась – начальник цеха подарил маме новый кран, и строго приказал обмыть его колеса шампанским, чтобы кран никогда не ломался. Но когда мама с подругой выполняла приказ, пришел какой-то дядя из труда, и вырвал у мамы талон. Ничего не понимающий Алик, спросил:

- А что, у тебя на работе ходят трамваи?

От этого вопроса мама расстроилась еще больше, расплакалась, снова сказала про мозги и ушла к киоску пить кофеек. Закрыв за мамой дверь, Алик решил, что пора что-то делать, а то ему уже целых десять, а с мозгами что-то не так. Он закрылся в туалете, и начал ощупывать свою неровно-стриженную голову (мама сама стригла Алика, потому что в парикмахерскую ходят только девушки), в надежде найти какую-нибудь кнопку или рычажок, который поставил бы мозги на место. Единственным, что походило на кнопку, была большая родинка чуть ниже макушки. Алик знал, что она у него там есть, но почему-то только сегодня догадался, что, наверное, это – та самая кнопка, которая ставит мозги на место.   

Сначала Алик ощупал ее, потом осторожно надавил, потом еще раз. Ничего не происходило. Мозги не двигались. Расстроенный, что так всю жизнь и будет глупым, Алик надавил сильнее. Потом он подумал, что это, наверное, такая кнопка, которую надо тянуть на себя – и дернул. Вдруг стала очень больно, а потом кто-то выключил свет.

Когда Алик проснулся, то очень удивился, почему это его кровать застелена клеенкой – последний раз мама стелила ему клеенку, когда был совсем еще малыш. Но потом он понял, что лежит вообще не в своей кровати – вокруг все было белое, стеклянное и пахло, как из красной банки с печеньем, где мама хранила лекарства.   

Рядом с Аликом стоял большой белый врач с волосами на лице, как у портрета какого-то дядьки в школе.

- Ну, что мужичок, очнулся? – спросил  доктор.

Алик кивнул и попытался встать, но в голове было очень больно.

- Лучше пока действует лекарство, не двигайся, - сказал доктор.

- Я что, в больнице?  - затараторил испуганный Алик. – А что случилось?

- Это, малыш, я у тебя хотел спросить…

- Да не знаю я. Я думал, что сплю, а тут клеенка, - начал Алик, но незаметно увлекся и рассказал доктору про мозги, про маму, про кнопку, как он ее пытался нажать. Доктор внимательно слушал, кивал и не перебивал. Только когда Алик начала рассказывать про кнопку, он пробормотал – «так ты родинку оторвал» и «так вот откуда так много крови».

Когда Алик закончил, доктор встал, порылся в кармане, протянул Алику барбариску и устало сказал:

- Вот бы было хорошо, если бы кто-нибудь таким матерям мозги на место ставил.

Услышав про маму, Алик обиженно надулся, конфету не взял, а вместо этого больно стукнул доктора по ноге и выбежал в коридор, где его ждала заплаканная мама.  От мамы плохо пахло, но когда она увидела Алика, то заулыбалась. Алик тоже заулыбался, потому что наконец-то понял, что произошло – кнопка сработала и его мозги стали на место, но чтобы это проверить мама повезла его к врачу.

Ежедневно начальник Октябрьского ЖЭКа Борис Янович Душный, не вовлекая в это дело несовершеннолетних, тайно поклонялся коррумпированным голубям. Никому не мешал. Лепил себе из вязкого мякиша туристов и скармливал их пернатым сластёнам. Обычно он это делал после работы, когда подвальчик ЖЭКа пустел, но вчера в график пришлось внести изменения. Дело в том, что Борису Яновичу приснился игривый протуберанец. Мысленно измерив его длину широким шагом, он пришел к выводу, что сегодняшний обряд придется провести чуть пораньше.

Но самого утра его не покидало дурное предчувствие. Поэтому, чтобы заглушить непонятно откуда взявшийся приступ паники, он принял все мыслимые меры предосторожности: предупредил слесарей, что будет думать, запер дверь шкафом, развернул лицом стене портрет Тото Кутуньё , спрятал на дно цветочного горшка мобильный…

Но в тот самый момент, когда Борис Янович скрошил 16 булку «Ленинского», он понял, что именно не давало ему покоя. Понял и поседел. В углу комнаты на пирамиде из трех стульев балансировала уборщица Екатерина, и старательно пришивала к потолку сургучовыми нитками старые счеты.

Их взгляды встретились. Первым среагировал Борис. Он плюхнулся в гору крошек, и предложил Екатерине присаживаться рядом. Кокетничая взглядом, Екатерина сделал еще пару стежков, легко спрыгнула со стульев и приняла приглашение начальника Октябрьского ЖЭКа.

- Зачем вам это, Катенька? – смущенно вороша крошки, томно выдохнул Борис Янович.

Катенька что-то промычала, пытаясь показаться глухонемой, но заметив что начальник – тертый калач и на нем же сидит, перестала кривляться и женским голосом Михаила Задорнова проворковала:

- Если бы сегодня мир вдруг стал с ног на голову, две вещи все равно остались бы неизменными – эти счеты и тяга женщин к сумасбродству.

«Я должен ее поцеловать», - подумал начальник, но вместо этого произнес:

- Я должен вас поцеловать.

Когда вибрирующий горшок с цветами довел звуковую составляющую этого бессмысленного спектакля до критической точки, их губы соприкоснулись. В этот самый миг, все три окна начальственного кабинета лопнули, пропуская внутрь несколько сотен оставшиеся без регулярного подношения, и поэтому злых голубей. Но разглядев в чем дело, птицы сменили гнев на милость, и красиво закружили над целующимися людьми. А самый главный и смелый голубь Артем, оглядев своих красиво порхающих собратьев, грозно прошипел сквозь клюв: «И не дай Бог, кто-нибудь из вас сейчас вздумает гадить».

 

Если ты, читатель, все еще сомневаешься в правдивости этой романтической истории, не поленись, засори канализацию, неделю прожди сантехника, а затем зайди засвидетельствовать свое почтение в кабинет начальника Октябрьского ЖЭКа, и ты своими глазами увидишь пришитые к потолку счеты и небольшую, вытертую спинами благородных птиц, окружность вокруг стоваттной лампочки.

Дядя Витя все никак не мог понять – ему всего 14, а к нему иначе как дядя Витя никто и не обращается. Началось все с учителя труда Олежки – вот как сейчас помнится: делали заклепки для стульев, а Олежка и говорит, дядя Витя, по кругу надо молоточком, по кругу, закругляй ее, алюминиевую. Дядя Витя так посмотрел Олежку исподлобья, папироской пыхнул и давай закруглять. А сам думает, да какого же хрена…

Второй раз в маршрутке было – только сел, а  водитель ему, дядь Вить, а мелочи не будет, а то нетути сдачи. Дядя Витя в карманах порылся, нашел мелочи, но не дал, про копилку вспомнил. То пассажирка какая заметила, и давай вопить, что мол у Дяди Вити мелочь есть, а он ее, того, зажимает… Что ж, пришлось отдать, все ж люди, а не коты какие-то. Но осадок, конечно, остался. И мысль странная, как заноза засела – да какого же хрена…   

Ну, и понеслось. Кто его на улице не встретит – как здоровье, дядя Витя, не желаете ли чего, дядя Витя, а вот квасок то, свежееенький? И так все в душу лезут со своей угодливостью, что и задуматься времени нет. Бывало, станешь,  только на мысль настроишься, – а тебе сразу, сыночка то коснитесь, дядь Вить, экзамен у него, пятерочка нужна. Поначалу хочется конечно завопить – да какого же хрена…. Но дядя Витя сдерживается… Нет, конечно напустит на себя надутости, от размышления отвлечется, поотнекивается для приличия, а потом и коснется – чего ж не коснуться, раз пятерка нужна. А там, глядишь, и двадцаточка раз в карман, и опустилась.  И смотришь потом на эту двадцаточку вечером летним, и думаешь, потратить, аль дождаться пока результаты экзамена огласят?

А тут пришла пора дяде Вите паспорт получать. Пришел он значит в окошко, согнулся в три дуги и говорит, документ мой выправлен? А оттуда, из окошка, расплываются в улыбке золотой да искренней, и протягивают книжицу малую да синюю, как брюшко волнистика.  Дядя Витя ту книжицу почтенно принимает, загогулилну неповторимую ставит, и давай ее разглядывать. И видят из окошка, что лицо его с каждой минутой смурится как-то, злобой полнится лицо дяди Вити – брови к переносью сходятся, губы поджимаются, а глазищи, словно электроэнергию излучают. Что такое, вопрошает пашпортистка взволновано? Аль помарку какую допустили в документе, а, дядь Вить?

Ну, тут уж дядя Витя не выдержал, голову в окошко просунул  и как заорет на пошпортистку – да какого же хрена тут происходит! Меня же Егор зовут!!!

    Год этак 1992. Тихий, с трех сторон окруженный пятиэтажками, и в меру любимый своими обитателями дворик. По двору пьяно шатается остывающий летний день. Плавно колышется плотный, словно напитанный испариной и пылью, воздух. Одурманенная жарой зелень вяло и скукожено замерла в ожидании пусть такой же душной, но все же ночи. Садящееся где-то вдалеке, на окраине микрорайона, солнце напоследок облизывает окна верхних этажей.
    В центре дворика, под сеткой из арматуры, увитой диким виноградом (совсем скоро виноград выкорчуют, а арматуру сдадут на металлом), уверенно стоит оббитый жестью столик. Каждый вечер к нему, словно скрепки к магниту, стекаются мужики всех окрестных домов: выпить холодной подрезочки, но подойдет и местный «Казацкий келых», да забить козла.
    Первым к столу всегда приходит Гена.  Не потому что иерархия, а потому что Гена в юности попал под винты «ракеты», он инвалид и целыми сутками сидит дома. Как он сам говорит: «За районом приглядывает». Ежевечерне под его руководством местная ребятня метет вокруг стола наплеванную за вчера шелуху бесконечных семечек, требуху небольшой рыбешки, жеванные до мякоти окурки… За это им привилегия - мужики детвору не гонят, а разрешают весь вечер, пока зычные мамки не зазовут домой, крутится где-то рядом с виноградником. И только стол Гена всегда вытирает сам.
    Ближе к восьми, когда наполированный стол начинает еле заметно отражать нависший над ними виноградник, а столбики заоконных градусников чуть приседают, превращая вечернюю прохладу из ожидаемой в ощущаемую, из пахнущих только что съеденными ужинами подъездов начинают стекаться доминошники. С загодя прикупленным пивом, со складными стульчиками, а иногда по двое, предварительно завернув для распаления спортивного азарта в «Будьмо», они окружают стол, гудят, здороваются, рассаживаются…
    Час спустя в ополовиненных бутыльках остается лишь пенистая, хмельная муть, сквозь листья винограда и лень перетемпературивших сумерек вовсю сочится густой дым Ватры, Беломора, а то Президента, щелчки по столу становятся все отрывистей, а бубнеж начинает слоиться повышенными тонами и заковыристым матом…
    И вдруг в спокойных красках двора что-то незаметно меняется. Первыми изменение, как и полагается, замечают облепившие виноградник мальки. Они тут же теряют интерес к домино и трепу за жизнь, а кто-то, конопатый, босоногий и давно не стриженный, произносит, может быть даже впервые в своей жизни: «Ну, них..я себе». Во внезапно случившейся тишине эту фразу слышит каждый. Но вместо ожидаемого подзатыльника, из-за стола доносится: «Тут, сынок, ты прав».
    Кто-то занес над столом ладонь с зажатой в ней костью, да так и застыл. Кто-то, перед тем как недоуменно замереть,  пил из трехлитровой банки, придерживая рукой донышко – теперь теплое выдохшееся пиво течет по подбородку за воротник. Кто-то щурясь прикуривал, и теперь поплевывает на обожженные пальцы. И только недоумевающий Гена, до этого массировавший под столом вдруг разболевшуюся, скрюченную параличом ногу, недоуменно водит взглядом по собравшимся, тараторя: «Чё такое-то, мужики? Агоу, вы чего?»
    А все дело в том… Из второго подъезда, аккурат напротив доминошного виноградника вышла абсолютно голая, молодая и, конечно же, красивая женщина. Ну, не то чтоб абсолютно голая – на ногах были босоножки, а на плече висела сумочка. Женщина совершенно спокойно, не обращая никакого внимания на внезапно вымерший двор, подошла к  ярко-красной, как пачка Примы, «шестерке» (малышня заприметила ее еще с обеда), с минуту порылась в сумочке в поисках ключей, открыла дверцу, вжикнула двигателем и укатила.
    Наверное, не стоит говорить о том, что этот день навсегда вошел в дворовой эпос… Не стоить говорить и о том, что в этот вечер ни о каком домино уже не вспоминали… Зато пару следующих дней на лавках, у киосков, в очередях вспоминали о том, какого же цвета все-таки цвета у нее были босоножки. А Гена, сегодня уже почти старик, каждый раз, когда чуток выпьет – много ему уже не надо, начинает вспоминать о том, как году этак в 1992…

    Что я все вру да вру - расскажу-ка я вам правду. О советской армии и такой же большой любви.

    Один мой старший друг, назовем его Кость, а отчество опустим, ибо оно слишком известно, в конце 60-х проходил срочную службу где-то под Архангельском во внутренних войсках. Проходил не без последующего застольного удовольствия при многочисленных воспоминаниях об оной. И вот одно из них.

    Как-то по весне послали их с товарищем, предварительно увенчав прапорщиком, в командировку в какую-то толи ракетную, толи не ракетную часть. Суть и цель этой поездки особого значения не имеют, имеет значение лишь то, что часть эта находилась в гораздо большей глуши, чем сам Архангельск. Да простят меня те, у кого этот город вызывает трепет и ностальгические рефлексии.
    До части добрались на каком-то попутно-военном транспорте, быстренько выполнили порученное, а вот с обратной дорогой не повезло. Не было удобного транспорта. Пришлось добираться на перекладных, электричках и прочих железнодорожных собаках. ( Благодаря чему и случилась эта история.  )

    Документ обычно начинали выдавать с девяти утра, но приходить надо было загодя. Желательно часам к пяти. Вениамин, как это не удивительно для его возраста, проспал, и поэтому и стоял, если верить списку, тридцать шестым.
    Очередь двигалась медленно – не больше пяти-шести человек в час. Вениамин не понимал, откуда такая тягучесть. Казалось бы, все справки, справочки и бумажечки уже собраны, все подписи и разрешения получены, все выписки сделаны, все анализы сданы. Осталось зайти, получить зеленоватую книжецу, расписаться, где надо и все, свободен. Вернее рожден. Но нет, каждый, проходящий в оббитую дерматином дверь, задерживался там минут на десять, а то и пятнадцать.
    - Там еще собеседование дополнительное какое-то, что ли? – Вениамин не выдержал, и спросил у вышедшей из кабинета симпатичной девчонки лет восемнадцати, довольно рассматривающей свое новенькое свидетельство.
    - Ну что вы, дедушка, какое собеседование, - девчонка смешливо прыснула, взглянув на Вениамина, и затерялась где-то в узкой, длинной очереди. Он чуть запоздало улыбнулся в ответ и даже было приподнялся на цыпочках, пытаясь разглядеть в толпе ее удаляющаяся макушку, но в спине что-то остро и больно щелкнуло, и он тут же согнулся.
    Женщина, стоявшая в очереди за Вениамином, презрительно на него покосилась, мол, старый пердун, а туда же, на молоденьких заглядывается. Вениамин случайно поймал этот взгляд, тут же покраснел, пробормотал смущенное извините и отвернулся…
    «Хотя за что извините? – думал он, разглядывая спину мужчины в дорогам, чуть полосатом костюме, стоящего в очереди перед ним. – За что извините то? Небось думает, что старик совсем из ума того, седина в бороду, небось думает… На нимфеток облизывается… Эээх… Знала бы она, каких сил… Знала бы, сколько времени ушло… У самой все небось просто вышло».
    Очередь зашевелилась. От двери послышался недовольный гул и бурчание.
    - Обед у них, видите ли, - вытянул чей-то басовитый голос. – Обеед! Да я тут уже седьмой час стою не жравши, а еще на работу! А у них обед!
    Голос тут же был поддержан и обласкан очередью.
    - Ну что, отец, выйдем перекурим, - не обращая никакого внимания на гул, к Вениамину обратился «сосед» в дорогом полосатом костюме.
    - Я сам давненько уже не того, здоровье. Но дымком бы подышал с удовольствием, - обрадовано кивнул Вениамин. ( Мужчины улыбнулись друг другу )

     Половое созревание никак не желало ощетиниваться. Нет, Русик, главный герой этой странной истории, испытывал все полагающиеся в таком деликатном состоянии симптомы, как то гормональные бури, всплески и прочие бессонницы, но вот усы не росли. А Руслан бы многое за них отдал.
    Вы спросите почему? Одноклассники, у которых над верхней губой уже начинал пробиваться пока еще реденький, но уже заметный пушок – не такой, какой бывает у девушек, а более контрастный – косились на него сначала с непониманием, мол, мужик, где твои усы? Затем непонимание переросло в недоверие. Так в стае косятся на волка вегетарианца, к тому же альбиноса. Со временем недоверие переродилось в откровенное презрение.
    Вполне возможно, что многим было наплевать на усы вообще, и нежизнеспособные метафоры в частности: у десятиклассников есть проблемы поважней, поинтересней и попикантней. С этим любой согласится. Но Руслану казалось, и жизнь находила этому подтверждения, что все дело именно в усах. Вернее в их отсутствии.
    «Усы, - довольно таки путано думал наш герой, - это тот своеобразный идентификатор, который автоматически зачисляет тебя в полноправные члены мужского братства. Конечно, сознательно никто не обращает на усы никакого внимания, но мозг очень четко фиксирует наличие или отсутствие усов. Мужчина может и сам не понимать, почему ему так не симпатичен вот этот человек. Вроде ж нормальный парень, веселый, неглупый, ан нет… Что-то в нем такое есть… Вернее нет. Чего-то в нем нет. Какой-то он не такой. А раз не такой, значит…»

( набриолинить усы )

    UPD: Утритесь все, кто считал меня скудоумным фантазером. У моих шизофренических фантазий есть связь с реальностью. И она не через моего лечащего врача! Это подтверждает иллюстративный материал, щедро предоставленный моим другом Фотошопом и его оранджазом.

    «ООО «Зёрна и Пэ» на постоянную работу нужен сортировщик-упаковщик. Требования: мужчина, возраст 20-45 лет, образование и служба в армии не обязательны. Гарантируем: официальное оформление, достойные условия работы, соц. пакет, возможность…»
    Не дочитав до конца, Саша оторвал лоскуток с телефоном и сунул в карман. Пару раз обойдя доску, и заинтересовавшись еще тремя объявлениями – в основном требовались разнорабочие, но попадались и курьеры – парень побрел к ближайшему таксофону. «Обзваниваться». Домашний телефон уже второй месяц как отключили за неуплату, а мобильный уже давненько работал исключительно «на прием».

    Как ни странно, разнорабочие, коих в объявлениях требовалось большинство, уже были не нужны. «Кто первый встал, того и мешки с песком», - довольно пояснил по одному из номеров хриплый женский голос. В курьерах мало того не нуждались, но уже и фирмы, в оных заинтересованной, не существовало. И только по последнему телефону, серьезный мужской голос механически отчеканил:
    - На соискание должности сортировщика можно приходить прямо сейчас. Адрес, - голос монотонно продиктовал адрес где-то на окраине, а затем чуть более живо уточнил. – Фамилия имя есть?
    - Александр, - парень пробормотал фамилию.

    Саша уже минут двадцать шел вдоль бетонного забора, аккуратно отороченного спиралью Бруно, и корил себя за то, что поперся «в эти хамыри». Окраина оказалась не просто окраиной - окраина оказалась таким захолустьем, в которое автобусы только с окраин и ходили.
    «Зерна и Пэ… Нееет, им надо было назваться Зерна и полный Пэ. И вообще, что это за Пэ такое? Не иначе как пипец… Разве б солидная фирма так себя обозвала?»…
    За такими невеселыми мыслями и сгущающимися вороватыми сумерками Саша чуть было не пропустил аккуратную, словно прорисованную углем на блеклом монолите бетона, черную дверь. Без ручек, замочных скважин, кодовых замков… Просто черный прямоугольник и белая, чуток выпуклая, кнопка звонка на уровне глаз. Не успел Саша ее нажать, как приправленный динамиком голос откуда-то сверху процарапал:
    - Фамилия?
    Саша назвался.
    - По коридору, затем налево. Белое окошко. Приготовьте паспорт.
    Внутри тут же что-то хрустнуло, дверь чуток приоткрылась. За ней и впрямь оказался коридор с рядом редко проросших лампочек на потолке. Миновав его, Саша, как и предписывалось, повернул налево, и тут же уперся в белое окошко.
    - Паспорт, - не столько попросило, сколько потребовало окошко.
    - У меня тут есть…Вот… - бормотал Саша, скармливая документ чьей-то руке.
    - Номер мобильного… - с непонятной интонацией проговорили из окошка.
    Саша продиктовал. Вместо паспорта ему вернули лист плотной бумаги, на котором было глубоко отпечатано всего несколько строк.
    - Пройдите в кабинет номер №2. Паспорт получите на выходе…

( По конвейеру поступали... )

    Однажды Вова поймал себя на том, что все больше ходит уставясь в землю, не глядя по сторонам. Глядя под ноги. Ходит, сосредоточившись на себе и носках своих давно нечищеных ботинок. Ничего необычного в этих ботинках, как и самом Вове, не было. Но чтобы это понять и приходилось сосредотачиваться.

    Обычно же Вовина голова полнилась мыслями, как ему казалось, исключительно экзистенционального содержания. Так, стоя раз на остановке и попивая пиво в ожидании маршрутки, он думал текст следующего содержания:
    «Ну, дебилы, ну вот что это такое? Хуже ворон, ей Богу. Ну, почему если что-то красиво звучит, это обязательно надо присваивать себе и брать на вооружение? Тот же Ницше… Что плохого он сделал всем вам?»…
    В такие минуты Вова обычно на мгновение поднимал голову и быстро оглядывался по сторонам, словно выискивая тех самых дебилов, которые чем-то обидели Ницше.
    «К примеру, фраза о том, что если долго всматриваться  бездну, бездна начинает всматриваться в тебя. Почему все так ее бессовестно эксплуатируют? Что вы все ней такого находите? Какие такие неведомые и зовущие глубины? Или в сам слове бездна буквы сложены каким-то притягательным образом?»…
    Последнюю фразу, увлекшись, Вова проговорил вслух. Стоящий рядом на остановке замызганного вида мужичок недовольно на него покосился и вдруг отчетливо произнес:
    - Я наклонюсь над краем бездны, и вдруг пойму, сломясь в тоске, что все на свете - только песня на неизвестном языке...
    - Простите, - Вова окончательно вынырнул из своих мыслей и сфокусировался на мужчине.
    - Да, это я так на ваш вопрос отвечаю, - смущенно потупился тот, и хотел было отвернуться, но Вова взял его за рукав потрепанного, грязного пальто.
    - Что вы там сказали о бездне?  
   - Нет никакой бездны, - мужчина испуганно глядя на Вову попытался высвободить руку. Но парень схватился крепко.
   - Как это нет никакой бездны? Извольте объясниться!
   Мужчине наконец удалось выдернуть рукав и отскочить  чуть в сторону.
   - Вот вы говорили о том, что не понимаете, почему это все тянуться к той самой бездне, воспетой Ницше, - Вова хотел было возразить, что ничего такого не говорил, но мужичек продолжил, потирая пальто в том месте, где его только что держал парень.
   - Так вот, все дело в том, что, я с вашего позволения повторюсь, никакой такой бездны на самом деле не существует. Ведь если предположить, что она действительно существует, и Вы в нее смотрите, - мужичонка быстро перекрестился, - где она существует в тот момент, когда вы в нее смотрите?
   - Где? – недоуменно протянул Вова…
   - У вас в голове и существует. В вашем сознании. То есть, говоря о том, что если долго всматриваться в бездну, бездна начнет всматриваться в тебя, Ницше имел ввиду лишь, то, что никаких внешних бездн не существует! Все самые глубокие бездны существуют исключительно внутри нас! Вот такой уроборос, - довольно резюмировал дядечка.
   - То есть, вы хотите сказать, что пытаясь понять природу каких-то внешних явлений, мы всего лишь пытаемся разобраться в самих себе?
   - Да нет же, - недовольно сплюнул мужичок. – Все как раз наоборот. Для того чтобы понять природу всех внешних явлений надо всматриваться исключительно внутрь себя, в свою собственную бездну… Там – всё! И подсознательно большинство из нас это понимает, потому и затирает до дыр...
    - Я не верю в подсознание, - протянул было Вова, но мужчина опять его перебил:
    - Это, и ничего более, имел ввиду Фридрих.
   Озадаченный паренек почесал затылок…
   - Бутылочку можно? - мужчина ловко выдернул из Вовиной руки недопитую бутылку пива, жадно присосался, и быстренько ретировался куда-то за остановку.  

    После этого случая Вова еще долго забивал себе голову подобными мыслями, но потом вдруг перестал. Правда привычка ходить потупившись осталась, и даже переросла в своеобразную игру. Теперь, ходя по улицам с опущенной головой, парень старательно принюхиваться к прохожим и опираясь на запах, пытался себе этих самых прохожих представить. И радовался как ребенок, когда его выводы оказывались хоть чуточку верными.  

На перепутье, пыльном как ветер,
Где в космы сплетаются сотни дорог,
Где ночь словно день, а утро - как вечер,
Старик бородатый сел cправить сапог.

Одежды растрепаны, волосы взбучены,
В глубоких морщинах тонут глаза…
И только улыбка щербато-задумчиво
Волнами шевелит черты лица…

Вокруг же потоком, живым и шумящим,
Стирая подошвы в дорожную взвесь,
Между не прошлым и не настоящим
Шагают все те, кто только есть.

«Но если отвлечься от вечного хода, -
Старик посмотрел нам прямо в глаза. -
Сойти с колеи и хоть ненамного,
Но все же успеть оглянуться назад

То мельком и краем можно заметить…
Не столько увидеть, сколько понять…
Тряхнуть головой и перепроверить,
Но убедиться опять и опять,

Что у каждого что-то есть за спиной –
Крылья, рюкзак, запасной парашют
Лук и колчан, ключ заводной,
Сотня знакомых, десяток подруг…

( … )

Старик приподнялся с хрустом в коленях,
С минуту разглядывая черноту,
И зашагал во всех направленьях
Неся за собою лишь пустоту.

    На умытой грязно-снежной пеной обочине, рядышком с синеньким, светоотражающим указателем «Великий Устюг» стоял мужчина, и периодически поднимал, укутанную в варежку, словно наспех перебинтованную, руку с отставленным вверх большим пальцем. Мужчина ловил попутку. На голове – шапка, у ног – мешок, в руках - длиннющая палка. Кто знает, может быть, именно из-за нее водители и не останавливались – такая жердь и по диагонали вряд ли бы поместилась даже в самый длинный хетчбек.

    «Ну, хотя бы добраться до ближайшего райцентра, а там на рейсовый автобус и…», - думал Дед Мороз, а это был конечно же он, приплясывая от заползающего в тисненые сапоги холода. Но водители, как на зло, дедушку игнорировали, не останавливались – у всех своих предновогодних проблем полный салон. Некоторые сигналили, да какой-то особенно наглый шутник умудрился прокричать из окна пролетающей легковушки: "Почему не на оленях, гвардия?" «Потому что комбикорм нынче дорог, бензин тем более», - мысленно ответил Дед.

    Но время неумолимо шло, и, наконец, ему надоело просто так стоять. Дедушка растроенно сплюнул – вокруг сразу же зашустрили пушистые снежинки, закинул за плечи мешок, немного ссутулился, и побрел. Побрел туда, где его ждали 25 предновогодних дней, десятки тысяч километров разнообразнейших дорог, миллионы еще не купленных подарков, парочка миллиардов счастливых детских улыбок.
    «Наверное, в этом году не успею. Хорошо хоть вышел заранее», - думал Дед, но все равно махал рукой, в надежде, что хоть кто-то, да остановится.

    Забегая наперед скажем, что, Дедушка, конечно же, лукавил. Он прекрасно знал, что Новый Год – праздник особенный, поэтому в любом случае все будет хорошо. И что там, куда он по каким-либо причинам не успеет, его прикроют и подстрахуют тысячи, десятки тысяч любящих пап. Верные напарники новогоднего чуда, небритые и не выспавшиеся, уставшие и порой немолодые они наденут сюртуки и шапки, поправят бороды, закинут за плечи красный мешок и, зажевав мятными жвачками неизменный атрибут затяжных праздников, пробасят: «Кто здесь весь год себя хорошо вел?»

    Это была стандартная многоэтажка в центре всех городов. И обычная маленькая комната. Вот только на подоконнике сидела не совсем обычная девочка, и вглядывалась с высоты в ночной город.
    - Ну почему он так со мной?
    - Потому что нельзя быть на свете красивой такой, - ответил радиоприемник.
    - Ну и ладно! – встрепенулась девочка, словно долго ждала этого комментария. -  Не буду плакать! Сам виноват, так ему и нужно! – решила она, быстро собралась и унеслась навстречу ночному городу. Туда где огни, смех, музыка дискотек и грустный преподаватель физики Семен Багратионович Абазримов.

    - А она то, она! Эти вечные её придирки! Всё ей не так. И увлечения у меня плебейские и друзья не такие? - в доме напротив раздраженно мерял кухню то шагами, то рулеткой лысеющий мальчик Григорий Юрьевич.
    - Возьми ее на письменном столе, - встрял радиоприемник.
    - А что? Это мысль… Так ей и нужно, - резко сказал он вдруг, схватил мобильник и нашёл в записной книжке номер Людки, которая последние несколько месяцев настойчиво добивалась его внимания только потому, что ее сглазила коварная соседка.
    - Думает, плакать буду без неё? Не дождётся! Мужчины не плачут! – выкрикнул напоследок в темноту квартиры.
    - No, woman no cry, - выкрикнуло ему вслед радио.
    И уже тише добавило: «В саликамске - полночь»

    А высоко в небе плакал взрослый пилот пассажирского самолета. Временами срываясь на тихое поскуливание, временами взахлёб, ручьём, и даже дуэтом со вторым пилотом. Тогда в городе шёл проливной дождь, а в салоне слышалось: «Будьте мужчиной, Филипп».
    Редкие прохожие зябко поднимали воротники пальто, затем взгляды глаз, ёжились и, вздыхая, напевали:
    «Не плачь пилот, жизнь только плот.
    Из бед, страданий и работ.
    Лети пилот, жизнь только плот.
    Жизнь только страх и липкий пот».
    От этих слов пилоту становилось еще хуже, но куда деваться – самолет то на полпути не бросишь? Даже ради неё, него, себя и еще парочки местоимений.

    Однажды летом Миша Шпынь умер по независящим от него обстоятельствам. Ну что тут говорить? Карма. Незадолго до своей смерти Миша, как и большинство двадцатилетних холостых железнодорожников представлял себе свою героическую смерть. И, как говорится, накликал.
    Конечно, то, что представлял Миша, уже описано не одним одописцем пионерского сопротивления времен Великой Отечественной, но мы все-таки позволим себе еще раз коснуться этой близкой каждому советскому ребенку темы:

    Итак, на переднем плане перевернутый троллейбус. Из его разбитых окон торчат руки, ноги, чей-то явно ухоженный хвост и кусочек дорогого кожаного чемодана. Отдельного предложения заслуживает водитель троллейбуса, который сегодня утром заболел и на работу не вышел. Повезло, чего уж там.
    Возле троллейбуса стоит наш главный герой Миша и фотографирует мобильным телефоном самого себя на фоне троллейбуса. Из недр троллейбуса слышатся испуганные реплики:
    - А этот билет в другом троллейбусе примут?
    - Как чувствовал, что лучше зайцем…
    - Parle vous France?

    - А толку, - обиженно протянул Миша и сфотографировался еще раз.
    Это был последний осмысленный акт в Мишиной фантазии Мишиной смерти. Затем он чувствовал толчок в спину и падал без чувств. Гаснущее сознание ловило: «Вера Холодная – наше кинематографическое все»
   В жизни все выглядело гораздо прозаичнее и драматичнее. Почему? Ну, во-первых, не зря же об этом написано вот это драматическое и прозаическое произведение? А во-вторых, это подтверждено первым комментарием:

    Антон сначала прислушался, и только потом проснулся. Уже привычно глянул на часы – полчетвертого утра. Не показалось - на кухне действительно кто-то (или что-то) толи тихо кашлял, толи громко хмыкал. Парень еще немного полежал, привыкая к темноте, затем резко поднялся, натянул майку и шорты. За стеной продолжали кряхтеть.
    «Да иду-иду», - бормотнул он, вытаскивая из-под дивана пыльный тапок.
    На кухне было темно, пахло едой, чем-то моющим и кардамоном. Антон подошел к холодильнику, ни капельки не удивляясь тому, что в углу возле мойки, было гораздо темнее, чем во всем остальном помещении. Успел привыкнуть. Он привык даже к тому, что эта темнота шевелилась, кряхтела, издавала запах индийской пряности и умела говорить:
    - Выспался?
    Вместо ответа Антон открыл холодильник, налил стакан молока, жадно выпил, вытер губы и спросил:
    - Что у нас сегодня?
    - Сегодня я тебе кое-что покажу и расскажу о пяти сущностях…
    - Ветер, вода, огонь и прочее? Или что-то про трех китов, черепаху и ничего не понимающего енота? – хмыкнул Антон.
    - Я смотрю, ты продолжаешь скептически относиться к нашим встречам, - прокряхтела темнота. –     Надеюсь, это твоя врожденная, а не обдуманная манера поведения… Тем более, что из всех присутствующих на этой куне, именно ты больше всего напоминаешь ничего не понимающего енота.
    - Как поведение может быть…
    - Помолчи. Итак. Сущности, если говорить очень упрощенно, это что-то типа твоих органов чувств. Их тоже пять. Вот только масштаб и… Представь, что ты это…
( Антон не дослушал и уже привычно шагнул в темноту у мойки. )