Парень, что помоложе телосложеньем и рожей, стремится набавить годков за счет пиджаков и усов.

    Мужчина, почти что в годах, - с детьми, сединой на висках, с машиной, второю женой – молодится, будто чумной.

    Еще надо вставить строку про мужчину в самом скаку, про мужчину с расцветом у сил: не пацан, но еще без седин. Но ему, по большому, плевать, - вставлять о нем иль не вставлять. Ему сейчас некогда жить - он должен достичь, воплотить!…  

    И где же тот возраст, когда совпаденье: желанья – года, оптимально ласкает утробу? Тридцать три с половиною года? Ровно сорок (плюс минус чуть-чуть)? Прям сейчас, непосредственно тут?..

    Пытаясь понять эту хитрость, я гладил пиджак и небритость…

Под супермаркетом пластмассового цвета, с пустым, как дым, названием «Семья», ютилась урна из обычного втормета. И хрен бы с ней! Но эта урна - я. Нет, что вы, я доволен своим местом! Не у больницы, и не рядом с нужником, не на вокзале, где и сор проездом: сморкнулся, скомкал и бегом-бочком. Здесь атмосфера чище. Во всех смыслах. Как с нелюбимою, но все-таки роднёй. И даже местный бомж Алеша Кислый своей рукой не портит мой настрой.

Но иной раз, когда народ гуляет - в субботу, распродажу, Новый год, - бывает чувство, что переполняет… Что подступает, накопилось, не дает… И вот когда, кажись, совсем накрыло по битый обод и щербатый край, чья-то рука со вкусом хлорки-мыла, бормочет, материться: «Убирай после хамья и всякого отребья! А у меня три курса за спиной, две дочки, муж, отец, похмелье…» Эта рука – ангел-хранитель мой.

…так существую я почти два года: наполнился, иссяк, переучет… И только тучная, слезливая погода мне окончательно забыться не дает. Я вижу дождь за час до первых капель - шестое чувство четырех углов. Предощущаю его волглый запах, волнение чумазых воробьев, бумажный шелест выпитых акаций, испарину зашкуренной земли… Предчувствую десятки трансформаций зонтов в грибные и гребные корабли…

Дождь заливает мою грязную утробу, вздымая пеной насорённый хлам. Болтает на своих промокших волнах весь потребительски-оберточный бурьян. В такие, очень редкие, мгновенья, я ощущаю под собою дно. Мне кажется, что это вдохновенье - я полон и при этом пуст давно.
 

Стоит за окном обнаженная лошадь,

Катая в глазницах немые укоры.

Она претендует на нашу жилплощадь -

Шестнадцать квадратных метров с забором.

Мне жалко ее – она же живая,

Но отец говорит: «Ни пяди врагу!

Я эту квартиру зубами… Смекаешь?!

А лошадь твою - видел в рагу!»

Но когда папа в ночь, мне плевать на запреты.

Я бережно чищу и режу морковь,

Затем, исковеркивая шпингалеты,

Впускаю лошадку под папенькин кров.

Мы лежим на ковре и хрустим каротином.

Я глажу ее и шепчу: «Потерпи.

Вот папа умрет и после поминок

Хозяином дома станешь и ты».

Мои мысли хотят чьей-то рифмы,
Мои мысли хотят чьих-то строк,
Моим мыслям скалисто и рифно,
Моим мыслям нужен пинок.

Они вдруг перестали справляться.
И с трудом формируют ответы…
Моим мыслям со мною тягаться
Надоело. И только поэтому

Я прошу помощи зала,
Где случайных зрителей нет.
Где справа от вас – Окуджава,
А слева – Серебряный век.

Но поэзия – эгоистична.
И стихийна, как бурный поток.
Отыскал что-то в жилу – отлично!
Не нашел – читай промеж строк.

Черный внутри, белый снаружи -

Ушел предпоследний Бог!

Ты знал его по линкольну Дюжева!

Я - по движению ног!

Пустой… А кажется, что полный.
Слюнявым ртом надутый шар.
Блестящий внешне. На поверку – полый.
Как виденный лишь в детстве самовар.

Он знает целых два стихотворенья.
Плюс - несколько коротеньких реприз.
И этим инструментом формирует мненье:
«Да парень остроумен и речист!»

Жонглер, из трех слагающий все десять,
Что ограниченность возводит в ранг,
Гораздо искренней в своем кудесье,
Чем самый непосредственный инфант.

Все дело в том, что в цирке не дурачат:
Как не крути, а кегли всего три!
Но мы не в цирке, хоть и клоуны, а значит:
Там где казалось три, лишь пустота. Внутри.

***

Потер глаза и улыбнулся,
Без видимых на то причин:
Как плохо то, что я проснулся…
Как хорошо, что не один…

Прохладный пол чуть щиплет ноги…
Любимый чай… Уютный плед…
И ощущение, что Боги
Сегодня платят за обед…

Затяжка… И еще одна… Улыбка…
А ночью выпал первый снег…
Да, счастье есть. Да, счастье – зыбко…
Но и у времени есть перекур, не только бег.

Читается речитативом, как произведения Маяковского!

Всем неравнодушным к утомительному и однообразному труду посвящается!

Вместо эпиграфа:

Я - одописец металла, а не богема какая-то!
…и целого Даля мало, для стали, что закаляется...

Сидишь на мягком стуле? Электрик же мерзнет в цехе!
Так получи же, электрик, орден «За профуспехи»!

Он – машинист тепловоза! У него – даже паспорт в мазуте!
Черный от глаз до пупа, он свой в мединституте!

Труден труд металлурга, его не оценишь деньгами…
Поэтому – доски почета и переходящее знамя!

Опасна работа прокатчика… Одна отдушина – спиться!
Но не дает руководство, поэтому – будем трудиться!

Яркая жизнь у сварщика, что ни день, то сплошная феерия!
И пусть падает зрение, и пусть переутомления…

Стропальщик, сука, кто это?» – шутят «таланты» с экрана…
А это – моя профессия! Ей я обучен в баклане!

Я – ветеран Предприятия! Я в цехе жил, а не дома!
Спасибо – завод-кормилец: за гастрит, простатит, глаукому…

Кто-то лопатой ворочает! Кто-то – в шахте сутками!
Зато мы не интеллигенция, с ихними в рифму шутками!

Аудио версию спрашивайте у всех, кто когда-либо работал на заводе.